Когда молчать – преступление
Когда что-то принадлежит всем, а несколько человек берут и делают это исключительно своим, имя подобному действу – воровство. Сокрытие от общества важной для него информации чем-нибудь лучше? Такая информация должна принадлежать всем, а ее берут и делают достоянием узкого круга лиц. Получается, такое же воровство…
Впрочем, я знаю ситуацию, когда сокрытие информации вполне можно сравнивать с самыми тяжкими, какие только можно себе представить, преступлениями. Как раз в эти дни тем событиям исполняется ровно тридцать лет.
Авария на Чернобыльской АЭС произошла 26 апреля 1986 года. А я побывал в двухнедельной командировке в Чернобыле в начале декабря того же года, можно сказать, через полгода после трагедии. Пожалуй, именно в этой поездке я окончательно утвердился во мнении, что скрывать информацию — не просто плохо, не просто бессовестно, в определенной ситуации это вообще преступление.
Сначала два слова о том, как и почему я попал в Чернобыль. В стране вовсю шла «ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС», как это называлось официально. Со всех краев и областей, со всех республик еще не развалившегося СССР туда посылали «ликвидаторов» – военнообязанных мужчин различного возраста. Процесс шел не лучшим образом. Чтобы мобилизационная работа двигалась полегче, где-то наверху решено было поддержать ее пропагандистскими методами. Вот и в нашу редакцию газеты «Молодежь Молдавии», в которой я работал тогда уже заместителем главного редактора, то есть вторым по должности лицом, поступило предложение отправить непосредственно в Чернобыль кого-нибудь пишущего, – разумеется, мужчину, желательно — уже имеющего детей. Подпадая под все три критерия, я не имел никакого морального права отправлять в эту командировку кого-нибудь другого и поехал сам.
Две недели мы жили в полевой воинской части, наскоро, но довольно основательно — даже с собственными банями – дислоцированной на самой границе 30-километровой охранной зоны. Каждый день вместе с «ликвидаторами» мы, два прикомандированных журналиста, ездили в город Припять. Это АЭС именовалась Чернобылем — по названию близлежащей деревни, а новый, современнейший и красивейший город, в котором жили работники АЭС, звался Припятью — как и река, на которой он был расположен.
Припять была пустой. До сих пор перед глазами стоят широченные проспекты с современными — идеальной архитектуры и планировки – многоэтажными домами, домом культуры, бассейном, школами и детсадами. Все это неслыханное по тем временам добро было уже пустым и никчемным.
Ликвидаторы, в основном, как раз зачищали квартиры в многоэтажках города. Выкидывали с балконов мебель, вещи, которые потом собирались и сжигались. В эти горы вещей попадало все, абсолютно все — вплоть до фотографий и документов.
Весь масштаб того, что произошло в Чернобыле, что такое радиация, мне открылся именно там и тогда, особенно — в результате нескольких встреч с живыми еще на тот момент непосредственными участниками событий 26 апреля 1986 года. Они, обреченные, сознающие свою обреченность люди, находили себе какой-нибудь кров за охранной зоной и занимались поисками родных и близких — хоть каких-либо следов о них. Скорее всего, искали возможность попасть в свои квартиры, чтобы успеть уберечь на память что-нибудь дорогое… Нас знакомили с этими людьми как с самой главной достопримечательностью. И они рассказывали — про свадьбу на сотни веселящихся гостей, которая доигрывалась в городе практически в момент аварии, про поливальные машины — вне обычного графика выехавшие на улицы Припяти первыми глашатаями беды, про практически принудительную поголовную эвакуацию, превратившую жизнь семей в хаос. Ведь детей из детсада увозили в одно место, каждого из родителей — по разным другим. Встретиться потом удалось не всем, а когда кому-то удавалось, считалось чудом.
Это в самой Припяти. А тем временем грозящая болезнями и смертями зараза по имени радиация разносилась ветрами вокруг на десятки, на сотни, на тысячу километров. И никто нигде ничего об этом не знал. Поскольку никто не посчитал нужным предупредить население.
Нам объявили о трагедии уже после майских праздников. После демонстрации, на которую, как обычно, мы брали с собой радостных детишек — с флажками и шариками. После традиционных праздничных пикников, после работы на дачных участках — тоже семьями.
Это сейчас, чуть поднимется ветер, нас предупреждают о неблагоприятных погодных условиях. А тогда — о несущей смерть радиации — не обмолвились ни единым словом. «Маймиртруд» оказался важнее.
Стоит ли удивляться, что спустя четыре года та страна под тем «чутким» руководством развалилась на куски.
К сожалению, не все последующие руководители извлекли из той истории нужные уроки.